Тема жалости почему-то всегда немало занимала меня. Я всегда за неё, за жалость. За хорошую жалость. За ту, которую в начале своего стихотворения «Моё поколение» пытается отрицать поэт Гудзенко. И которая, по сути, просвечивает в конце его произведения.

Ещё больше мне нравятся строчки голоса блокадного Ленинграда Ольги Берггольц: «…так мало в мире нас, людей, осталось, что можно шепотом произнести забытое людское слово «жалость», чтобы опять друг друга обрести».

Многие почему-то больше цепляются в «Жалость унижает человека» Горького. Да, если это жалость, исходящая из презрения, чувством превосходства – она не нужна. Нет в ней ничего хорошего. Но если это жалость, пропущенная через сострадание, доброту, милосердие, гуманизм, сочувствие, искреннее желание помочь и/или утешить, то это прекрасная жалость.

Понимаете ли… Если полностью отрицать жалость как явление, то получается следующая логика.

Идёт, к примеру, человек по улице, упал по какой-либо причине. Вместо того чтобы подойти, помочь подняться или даже вызвать «скорую помощь», если требуется, я возьму и пройду мимо, даже не взглянув. А зачем?! Жалость – она ведь вредна! Опасна! Неприятна для упавшего! Не надо его жалеть.

А на деле всё не так. Я думаю, что ту самую жалость, идущую из глубин души, из доброты надо смело как отдавать другим, так и принимать самим.
Ничего унизительного, неприятного в этом нет. Напротив, как-то очень по-нашему – по-человечески.